Имя на карте, судьба в истории

В своей административной деятельности и в забайкальский период, и в первые годы генерал-губернаторства Михаил Семенович подражал, хотя и не всегда удачно, начальнику и родственнику. Сознание ответственности перед человеком, чьему покровительству он был обязан карьерой, заставляло Корсакова без колебаний претворять в жизнь указания Муравьева. Он искренне уважал своего наставника, восхищался его прозорливостью и продуманностью решений. Более того, имел глубокую личную привязанность к нему как к близкому родственнику: первые сибирские годы Николай Николаевич и Екатерина Николаевна заменяли ему собственную семью. Сам же Муравьев писал о Корсакове, что считал его за сына и был к нему искренне привязан. Поэтому отъезд графа Муравьева-Амурского из Сибири в 1861 году Михаил Семенович переживал очень тяжело. 

Свою благодарность к прежнему начальнику Корсаков сохранял и в последующие годы. Назначенный чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири отставной губернский секретарь Петр Васильевич Шумахер в 1865 году получил от Михаила Семеновича задание «заняться составлением подробных исторических описаний приобретения, занятия и заселения Приамурской страны и всех экспедиций, которые для этой цели были совершаемы». Главным героем повествования должен был стать, конечно, Н.Н. Муравьев. В своих письмах к Корсакову Шумахер сообщал о своих успехах и трудностях, отмечая, что «сочинение об Амуре займет более тысячи больших печатных страниц» и что «книга об Амурской стране... зажмет рты клевете». Результатом его работы стали несколько исторических очерков, вышедших в конце 1870-х годов в «Русском архиве», в том числе, очерк «К истории приобретения Амура. Наши отношения с Китаем (1848–1860), по неизданным источникам», вышедший в 1878 году.

И, окружающие, и петербургские власти видели в Корсакове прежде всего и почти исключительно наследника Н. Н. Муравьева-Амурского, однако в действительности его дальнейшая самостоятельная административная деятельность была направлена не только на продолжение начатого при Муравьеве, но и на дальнейшие преобразования. Успехи и неудачи молодого генерал-губернатора были в значительной степени обусловлены политикой центра, но и собственные действия, и местная инициатива также сыграли немалую роль в развитии края. Современники, а в дальнейшем и историки-исследователи отмечали личные достижения Михаила Корсакова в развитии просвещения, в расширении частнопредпринимательских начал в горнорудной промышленности, в развитии торговли и путей сообщения, в реформировании управления ссыльными. Конечно, годы его управления омрачали и непредвиденные обстоятельства, такие как стихийные бедствия на Амуре, восстания на Кругобайкальском тракте и некоторые другие потрясения, которые подвергли Корсакова серьезным испытаниям.

В письмах к родным он нередко сетовал на перегруженность делами. «Лично я постоянно занят, если не физически, то мыслями, забот много, край велик, а средств очень мало». И утверждал, что его деятельность сложнее и разнообразнее, чем у любого другого генерал-губернатора. «В Восточной Сибири у генерал-губернатора не один правитель канцелярии, а целое Главное управление, в котором 7 отделений, т. е. 7 правителей канцелярии по разным частям (вроде Кавказа). ...Сверх того военная часть. Словом, по своему значению, здесь обязанности генерал-губернатора есть в сущности обязанности Наместника и [любое другое] генерал-губернаторское место после здешнего будет отдыхом для того, кто был здесь генерал-губернатором. Зато требуется постоянная деятельность и заботливость, потому что если не вовремя сделано надлежащее распоряжение, то могут выйти весьма дурные последствия». 

Вместе с тем, испытывая законное чувство гордости, Михаил Семенович писал матери: «Назначением своим я доволен. Государь мне, как видно, доверяет». Однако эта уверенность подверглась серьезному испытанию. Став исправляющим должность генерал-губернатора (речевой оборот того времени) в 1861 году, Корсаков был утвержден в ней лишь через три года, в течение которых он несколько раз оказывался на грани скандальной отставки. 

Первая крупная неприятность была связана с бегством в 1861 году Михаила Александровича Бакунина, который «ушел» из Николаевска на иностранном судне через Японию и США в Лондон. 

Русский мыслитель и революционер, один из теоретиков анархизма и народничества М. А. Бакунин после 7 лет заключения в 1857 году по состоянию здоровья был переведен на вечное поселение в Сибирь, и проживал в Томске. В дальнейшем по ходатайству Муравьева был переведен в Иркутск и принят в Амурскую компанию. Осенью 1861 года получил от своего родственника М. С. Корсакова (его сестра Наталья Корсакова вышла замуж за брата М. А. Бакунина, Павла) разрешение отправиться на устье Амура по делам Амурской компании. При этом, по словам Михаила Семеновича, он дал «честное слово вернуться в Иркутск непременно в октябре, и вообще... не употребить во зло данного ему разрешения». 

Обманутый генерал-губернатор понимал, что этот побег сулит ему крупные неприятности, но сразу не мог осознать их масштаба. 

«Сегодня получил выговор от Государя за бегство Бакунина. Я, разумеется, виноват тем, что поверил ему на честное слово, но тем не менее после подобного выговора мне остается только оставить мое место, а между тем теперь этого сделать не могу, потому что было бы противно совести», – сообщил он матери 10 декабря 1861 года. 

Корсаков тяжело переживал  ущерб, нанесенный его репутации. Ситуация была тем более неприятной, что это событие совпало по времени с наводнением на Амуре, уничтожившим многое из уже достигнутого и нанесшего серьезный урон хозяйству переселенцев. В Петербурге и без того ощущалось недовольство назначением на место Муравьева избранного им преемника. Теперь же недоброжелатели графа Амурского, боявшиеся его влияния на великого князя Константина Николаевича и на царя и опасавшиеся появления при дворе новой влиятельной и независимой фигуры, воспользовались случаем, чтобы попытаться пересмотреть уже принятое решение о назначении генерал-губернатора Восточной Сибири.

Благодаря обличительным статьям непримиримого критика властей Д. И. Завалишина неудачи в деле колонизации стали причиной новых серьезных осложнений в положении Михаила Семеновича. В 1862 году «Государь Император, усмотрев из всеподданнейших докладов некоторых господ министров, что в управляемые ими министерства поступили разные сведения, представления и доносы о беспорядках и злоупотреблениях, существующих в Амурском и Приморском крае, и что подобного рода сведения и доносы, в форме литературных статей, поступали даже в редакции некоторых издаваемых правительством журналов», повелел сообщить все подобного рода материалы прибывшему в Петербург Корсакову с тем, чтобы на заседании Сибирского комитета получить от него исчерпывающие объяснения.

Положение все еще не утвержденного в должности генерал-губернатора Корсакова оказалось довольно зыбким. После первой аудиенции у императора 23 октября 1862 года он писал матери, что скорее всего уйдет в отставку. Объяснения и визиты к министрам продолжались довольно долго. Решающее заседание Сибирского комитета, на котором должна была быть представлена его «записка о доносах» (так Михаил Семенович называл «Записку исправляющего должность генерал-губернатора Восточной Сибири по поводу осуждения местной правительственной деятельности в деле устройства и заселения Амурского края»), несколько раз откладывалось с 17 декабря 1862 года до 21 января 1863 года. «Положение мое для будущего все также туманно, – писал он матери. – 21 января главные вопросы были рассмотрены и мои представления одобрены, а что касается до доносов, то они найдены незаслуживающими внимания». Но его надежда на то, что «теперь, когда дела разъяснились, вероятно, скоро определится и будущее», не оправдались, и больше года он по-прежнему оставался «исправляющим должность», то есть, исполняющим обязанности, говоря современным языком.

Большие опасения вызывала и ревизия члена Военного совета и инспектора войск генерал-адъютанта И. С. Лутковского. Формально она распространялась лишь на войска, расположенные в Восточной Сибири, но на деле полномочия ревизора были значительно шире. Как писал родным  П. В. Казакевич, Лутковский осуществил полный осмотр всех действий и учреждений на Амуре. Как и предвидел Казакевич, его представления имели большое значение. Несмотря на все опасения, ревизия окончилась благополучно, и хороший отзыв Лутковского об администрации края способствовал утверждению М. С. Корсакова в должности. Однако генерал-адъютант остался при мнении: «что для Восточной Сибири нужна железная воля, какая... была у графа Николая Николаевича». «Отдавая... справедливость в честности и доброте» Корсакову, Лутковский находил его «слишком слабым и недостаточно настойчивым для управления этим краем».

Надо сказать, что постоянное сравнение с Муравьевым преследовало Михаила Семеновича в течение многих лет. Например, превозносивший генерал-губернатора Восточной Сибири М. А. Бакунин, рекомендуя Корсакова Герцену и Огареву, писал о нем, что он не только «двоюродный брат», но и «ученик, воспитанник Муравьева... молодой человек, умный, деятельный, благородный, хотя и далеко не такой орел, как Муравьев».

Столь длительное пребывание в неопределенном положении и тягостные переживания, связанные с унизительной необходимостью оправдываться в Сибирском комитете, отрицательно сказались на настроении Михаила Семеновича. «Начинаю уставать быть в постоянной борьбе... Последнее мое пребывание в Петербурге на многое уменьшило у меня энергию трудиться на этом поприще», – писал он  28 февраля 1863 года.

Продолжительная неопределенность статуса осложняла и отношения с подчиненными. К тому же, все это время Корсаков имел чин генерал-майора, что также создавало для него некоторые трудности, тем  более что забайкальский губернатор Е. М. Жуковский имел более высокое звание генерал-лейтенанта.

Эта ситуация вновь порождала у Корсакова мысли об отставке, а у многих подчиненных – опасения в собственном будущем. «Большое несчастие будет для Восточной Сибири, если действительно Вы решитесь ее оставить. Где найти генерал-губернатора, который так знал бы этот край, который, несмотря на всю громадную величину Восточной Сибири, сам лично везде был, в местах самых суровых, самых отдаленных; сам, так сказать, лично убедился во всех потребностях края. А потом жаль мне тоже и всех своих прежних сослуживцев. Беда привыкать к новому начальнику, тем более после Вас и после Николая Николаевича. ...Мне кажется, что с Вашим отъездом все чиновники бросят Сибирь», – писал Михаилу Семеновичу один из подчиненных. 

М. С. Корсаков был утвержден в должности генерал-губернатора и произведен в чин генерал-лейтенанта лишь в апреле 1864 года. 

Все последующие годы генерал-губернаторства Корсакова отношения с центром оставались для него самым больным местом. Готовя Михаила Семеновича в преемники, Муравьев был озабочен слабостью его связей в столице и пытался, по возможности, исправить положение. Еще в марте 1851 года он писал о М. С. Корсакове великому князю Константину: «со временем это будет лучший генерал-губернатор Восточной Сибири по всем отношениям», а в конце 1856 года заявлял об этом уже открыто. В конце того же года было получено предварительное согласие Александра II, о чем был извещен и Корсаков: «Я доложил Государю, – писал ему Муравьев из Петербурга 29 декабря 1856 году, – что ты должен быть моим преемником, и Он принял это с одобрением». За год до этого Корсаков был направлен Муравьевым в Петербург «к великому князю Константину Николаевичу не с каким-нибудь экстренным поручением, но для объяснений по разным предметам» и, как объяснял сам Николай Николаевич в письме к Казакевичу, с тем, чтобы он «посвящался в придворные хитрости». Но надежда Муравьева на то, что положение его родственника будет таким же, каким было его собственное в 1848–1858 годах, не оправдалась: Корсаков не стал при Александре II любимцем государя, каким был сам Муравьев при Николае I. 

Анализируя эпистолярное наследие Михаила Семеновича, Н. Т. Матханова отмечала, что, если в письмах к родным в 50-е годы Корсаков нередко упоминал о милостях Николая I и своей любви и уважении к нему. То став генерал-губернатором, он ни разу в частных письмах не выразил чувств к кому-либо из членов императорской фамилии и не упомянул об особых отношениях с кем-нибудь из них, за исключением великой княгини Елены Павловны. Так, после благополучного завершения кризиса 1862–1863 годов, когда были приняты его оправдания и объяснения в связи с обвинениями Завалишина, Корсаков был «у Великой княгини Елены Павловны и благодарил за участие в делах». Накануне во время аудиенции она говорила и о сибирских делах, и о затруднительном положении, и даже о личной жизни генерал-губернатора. 

Необходимость прочной поддержки в столице и, особенно, при дворе, была очевидна. Как замечал Казакевич, «Карсаков молод и, конечно, без твердой поддержки от Высших властей не в состоянии будет снести всех неприятностей, сопряженных с занимаемой должностью».

При назначении генерал-губернатором Корсаков рассчитывал на поддержку Муравьева-Амурского, предполагая, «что просто членом Государственного совета он не останется, а дадут ему какое-нибудь назначение на пользу не одной Восточной Сибири, а всего отечества». Эти надежды не оправдались и, хотя Муравьев всячески старался помочь своему наследнику, его собственные возможности оказались ограничены. Более того, Михаил Семенович частично унаследовал конфликты Муравьева с министрами, во многом неизбежно вытекавшие из самой системы управления. Отсюда бесконечные жалобы в письмах на медлительность и равнодушие петербургских департаментов, на их стремление не считаться с мнением и намерениями региональных властей. «Что делать с Петербургом, – писал Корсаков Н. П. Игнатьеву, – который хочет все знать лучше других и распоряжается по своим взглядам, часто весьма ошибочным, только одно могу сказать, что в Петербурге действовать энергически решительно не хотят». 

Вплоть до середины 1860-х годов отчетливо ощущалась и личная неприязнь столичных бюрократов к молодому преемнику Муравьева. В письмах к родным Михаил Семенович не раз отмечал, что «в Петербурге смотрят враждебно против настоящего управления Восточной Сибири», что «Петербург не забывает, что [он] назначен по рекомендации графа Амурского», что там «сильно хлопочут о его замене другим лицом, верно, имеются на [это] место желающие, и потому такое сильное желание, чтоб [он] оставил Сибирь».

Последнее предположение не было беспочвенным: в 1863 году поговаривали о возможной замене Корсакова А. Л. Потаповым, тогда исполнявшим должность начальника штаба корпуса жандармов и управляющего III отделением, а в 1864 году ставшим помощником виленского генерал-губернатора. Муравьев связывал это с возрастанием роли Сибири как места ссылки и писал Игнатьеву: «Это бы значило, что на Сибирь смотрят только как на казарму [для] ссыльных».

Среди открытых недоброжелателей генерал-губернатора Восточной Сибири был влиятельный министр финансов  М. Х. Рейтерн, недовольный поддержкой Корсаковым кяхтинского градоначальника в его конфликте с директором таможни, настойчивыми попытками подчинить кяхтинскую, а затем иркутскую таможню местному губернатору «на правах начальника таможенного округа» как «лицу доверенному и... беспристрастному к подведомственным ему местам и соблюдающему выгоды казны и народа».

В свою очередь, Корсаков как представитель региональной элиты возмущался несправедливостью отношения центра к Сибири и действиями министра финансов как проводника этой политики. В письмах Игнатьеву он повторял: «грех Министерству финансов отказывать в каких-нибудь 100 тыс. руб., когда один акциз дает ему огромный дивиденд… Восточная Сибирь дает более 7 млн руб. дохода, а имеет расходу до 3400 тыс. Неужели в крайнем ее положении (наводнения и неурожаи) правительство не поможет ей единовременно какими-нибудь 400 тыс. руб.?». 

Неожиданным и крайне неприятным было и решение Морского министерства об отмене права генерал-губернатора Восточной Сибири распоряжаться остатками сумм по этому ведомству. По мнению восточносибирской администрации, это наносило «окончательный удар [по] военному капиталу, который только и держался морскими суммами». 

Жалобы на финансовые трудности и усиление контроля за расходованием средств на нужды Амурского края постоянно звучат в переписке Михаила Семеновича. Но еще больше удручало то, что подобная позиция морского министерства фактически означала отказ его главы – великого князя Константина Николаевича, – оказывать Корсакову ту поддержку, которой некогда пользовался Н. Н. Муравьев и на которую рассчитывал его преемник.

Муравьев также надеялся на хорошее отношение к его наследнику со стороны двух наиболее важных для сибирских генерал-губернаторов лиц – военного министра и управляющего делами Сибирского комитета. «Я всегда радуюсь, – писал он в марте 1860 года, – когда говорят о тебе Сухозанет и Бутков: они тебя искренне любят и уважают, а это два главные лица для генерал-губернатора и командующего войсками в Восточной Сибири». Но назначение военным министром Д. А. Милютина, который быстро приобрел большое влияние, изменило ситуацию.

Бакунинская история, а также общее мнение о попустительстве Корсакова политическим ссыльным, делали неизбежным неприязнь к нему со стороны III отделения. И расположенный к молодому генерал-губернатору Бутков в частной беседе с  Н. В. Буссе выразил сожаление, что Михаил Семенович продолжает «выказывать снисходительность политическим преступникам», и заметил, что после бакунинской истории следовало «круто приняться за сосланных... тогда бы не было новой истории с Михайловым». И действительно, в секретном архиве III отделения отложились материалы перлюстрации (тайному вскрытию и рассмотрению) писем к Корсакову, в частности, весьма радикальных и антиправительственных писем Е. И. Рагозина.

Такое положение М. С. Корсакова в Петербурге свидетельствовало об отсутствии у него сильного покровителя. Пожалуй, главным его доброжелателем был Николай Павлович Игнатьев. В письмах к нему Корсаков затрагивал даже такие вопросы, которые отнюдь не входили в компетенцию директора Азиатского департамента МИДа: например, с просьбой быть покровителем посылаемых в Петербург подчиненных и курьеров генерал-губернатора и «научить их», как передать камердинеру государя отчет по Нерчинским горным заводам, чтобы он попал в собственные руки императора. Но Игнатьев  сам занимал не слишком высокое место.

В личных письмах Михаила Семеновича говорилось о постоянной борьбе с министерствами и департаментами. «Три года я управляю краем под тою мыслию, что не сегодня, так завтра пришлют мне на смену другого генерал-губернатора (со времен бакунинской истории). В Петербурге это очень хорошо знают и пользуются моим неопределенным положением. Перебирая прежнюю переписку генерал-губернатора, часто вижу, какую сильную и надежную поддержку имел граф Амурский в Николае Павловиче, зато многое и сделано. Никогда мне и на ум не придет сравнивать себя с Николаем Николаевичем, который обладает гениальными, по моему мнению, способностями, но все же и помощь и поддержка ему были сильные», –  писал Корсаков брату 11 марта 1864 года.

Отношения с центральной властью осложнялись попытками продолжать муравьевский курс на противостояние ведомствам, подчинение генерал-губернатору их местных органов и опору в этих действиях на монарха. За исключением внешнеполитических вопросов, продолжить муравьевский курс в новых условиях не удавалось и не могло удаться: те же объективные факторы, которые когда-то развели самого Муравьева с либеральными бюрократами в столичных сферах, теперь не позволяли его менее энергичному преемнику продолжать эту линию.

Тем не менее, неизбежные столкновения со столичными бюрократами, вызывавшие возмущение Муравьева и, в первые годы, самого Корсакова, со временем стали восприниматься более спокойно. Хотя и продолжалась, как писал Михаил Семенович в 1864 году, «постоянная борьба с разными лицами в Петербурге на бумаге, что, не мешает... впрочем лично быть с ними в хороших отношениях, но, верно, уж таково положение вообще генерал-губернатора, о разных вздорах приходится иногда вести упорную переписку с Петербургом как будто с врагами и с бою многое что брать для края». Как бы там ни было, Михаил Семенович выдержал эту борьбу и не отступился от взятых на себя обязательств. В этом проявился его «корсаковский» характер.

Более того, он пользовался среди директоров департаментов «славой умного, весьма деятельного и не суетливого администратора». Во всяком случае, так говорил Юлий Иванович Штубендорф.

Постепенно отношения генерал-губернатора Восточной Сибири Михаила Семеновича Корсакова с Петербургом становились более устойчивыми и гладкими, несмотря на то, что власти, по словам того же Штубендорфа, «Сибирью мало интересуются».