Имя на карте, судьба в истории

На посту генерал-губернатора М. С. Корсаков не только активно распространял на Восточную Сибирь крупные реформы 1860-х годов, добивался введения частной собственности на землю и зарекомендовал себя противником архаичного общинного землепользования, но и приложил немало усилий для реализации целого ряда социальных проектов.

Представления современных исследователей о его личности – характере, привязанностях и образе жизни сложились на основе мемуарно-эпистолярного комплекса, сформировавшегося вокруг него еще при жизни. Как уже упоминалось, подробным изучением архивных сведений, в том числе дневниковых записей и личной переписки генерал-губернатора, в течение многих лет занималась Н. П. Матханова, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник сектора археографии и источниковедения Сибирского отделения Российской академии наук. Являясь специалистом по истории управления и общественной жизни Сибири XIX века и источниковедению, Наталья Петровна заметила интересный для нас факт: о других деятелях высшей сибирской администрации не сохранилось столь обширных и разнообразных источниковых комплексов, как о М. С. Корсакове. Ей удалось собрать и проанализировать сведения, характеризующие участие Михаила Семеновича в общественной и культурной жизни Иркутска, определить круг лиц, с которыми он общался непосредственно, выявить корреспондентов, поддерживающих с ним постоянные письменные контакты, определить некоторые черты его характера, особенности мировоззрения, а также личные предпочтения и привязанности. Ставшие результатом многолетних исследований научные монографии Матхановой легли в основу нашего музейного исследования и в сокращенном виде использованы в наших публикациях.

Приводя цитаты из личных писем и мемуаров Михаила Семеновича и его окружения, необходимо пояснить, что в частной переписке его фамилия часто упоминалась как Карсаков. Это связано с тем, что в XIX веке орфография фамилий в личных документах была менее строгой: безударная гласная «о» первого слога слышалась как «а», что и фиксировалось современниками в частной переписке, – такое написание считалось допустимым вариантом. Между собой и в личных записях Корсаковы предпочитали написание через «а», – такова была семейная традиция, о чем упоминала Н. П. Матханова. В официальных документах Михаил Семенович значился только как Корсаков, а в архивных записях оба варианта написания встречаются как равнозначные.

В своих исследованиях Матханова обращает пристальное внимание на то, что не все реформы вызывали у Михаила Семеновича одинаковый интерес: какие-то активно обсуждались и в официальных документах, и в частной переписке, другие оставались вне постоянного поля зрения. Особенно настойчиво в отчетах подчеркивалось значение народного образования и просвещения вообще. По мнению генерал-губернатора и его сотрудников, без этого становилось невозможным развитие сельского хозяйства, промышленности и торговли, «которые главным образом задерживаются в своем развитии именно от недостатка в народе сведений, делающих его восприимчивым к полезным улучшениям в его быте и хозяйстве и способным принять участие в общем развитии страны». Даже, говоря об отсутствии прогресса в деле улучшения пород скота, авторы отчета объясняли это сохранением вредных обычаев в народе, которые можно изменить только с развитием просвещения. В распространении просвещения высшая администрация края видела также основу для «прочного водворения в крае общих реформ в системе управления, государственного хозяйства и суда». Поэтому важнейшей составляющей подготовленного проекта преобразования учебной части было «систематическое распространение первоначальных сельских училищ». Главная трудность, по словам местного начальства, заключалась в изыскании надежного источника для финансирования сельских школ. Неизменное внимание к просвещению народа проявляли не только образованные чиновники Восточной Сибири, но и сам Корсаков. В этом сказывалось, очевидно, и влияние его семьи (о ее просветительских традициях мы уже писали в предыдущих публикациях). Как и некоторые из подчинявшихся ему губернаторов, Михаил Семенович считал полезным «участие духовенства в деле народного образования», особенно на селе. Но при этом они сознавали неподготовленность сельских священников для этой деятельности, в связи с чем, как и во многих других случаях, решение проблемы требовало вмешательства центра.

По проекту содействия развитию на-родного образования в Восточной Сибири предполагалось открыть гимназию в Красноярске, пятиклассные училища в Чите и Троицкосавске, преобразовать Иркутскую губернскую гимназию в высшее учебное заведение с учреждением при нем трехгодичного курса «камерально-технических наук» для подготовки управляющих промышленными предприятиями. Но все проекты неизменно отвергались по одной и той же причине – отсутствию средств как в государственном казначействе, так и в «местных источниках». Единственные более или менее утешительные результаты были достигнуты в распространении образования в казачьем сословии: казаки больше других слоев населения поддавались внушению своего начальства, от чьей настойчивости и заинтересованности во многом зависели успехи образования.

Постоянная борьба с центральной властью и те препоны, с которыми сталкивался молодой генерал-губернатор при попытке претворить в жизнь разработанные проекты, сказывались на его настроении и здоровье.

Неизменной нотой в письмах звучит жалоба на свое всегда официальное положение, которое претит душе Михаила Семеновича: «Уж как мне эта официальность надоела! Так им надо быть сухим, холодным, ровным ко всем, всякое слово взвесить, совсем человек портится». Статус обязывал Корсакова присутствовать «официально» не только во время приемов, но и во время светских развлечений: балов, маскарадов, музыкальных вечеров и театральных постановок. Некоторые из событий общественной жизни вызывали большой интерес и сочувствие генерал-губернатора.

В 1861 году это была организация дамского благотворительного общества для помощи бедным жителям города, в 1866 году – затеянное теми же дамами общество посещения больных. В 1864 году стали проводиться так называемые семейные вечера. Последние проходили в благородном собрании, куда дамы приезжали не в бальных, а в повседневных нарядах. Там «каждый вечер веселятся, танцуют, поют хором около фортепиян русские песни, – писал Корсаков матери, – слушая хор, вспоминаешь дом, теперь есть несколько молодых людей, умеющих хорошо играть на фортепианах, иногда у меня после обеда сыграют что-нибудь. Жаль только, что я везде официальное лицо, начальник. Впрочем, здесь гораздо проще, чем в других местах. Кажется, большинство понимает, что служба службой, на ней спуску нет никому, а удовольствия своим чередом».

Необходимость всегда помнить о своем высоком положении была не по душе Михаилу Семеновичу. В личных письмах родным Корсаков отмечал, что в Иркутске он совсем не таков, как дома: «Здесь я большею частью серьезен. ...Мало пищи сердцу, все боишься встретить в людях обман и ложь». Упоминали об обычных для провинции сплетнях: «В Иркутске не только следят за каждым шагом начальника, но и каждое слово взвешивают и обсуждают», а также: «…иркутские жители очень лакомы до сплетен и не уступят в этом главной нашей матушке сплетнице Москве». При этом в письмах неизменны сетования на одиночество, на отдаленность и редкие встречи с родными, тоску по семье, на то, что со всеми окружающими связан служебными отношениями, что даже досуг чаще всего проводится не так, как хотелось бы. «Теперь масленица и город кипит жизнью, постоянно то вечера, то катанье с гор, то театр, то маскарад... Не могу сказать, чтоб было весело, хотя бываю почти везде и заставляю себя веселиться. 1 марта был премиленький bal costume у Извольских, большею частью дамы и мужчины были в русских костюмах, и хозяева были чрезвычайно довольны, что всем было весело. Оставался я там до трех часов ночи. Но все же невесело было для меня собственно. Причина тому положению – значительные заботы, которые неразрывны с занимаемою мною должностью».

Заняв высокий пост, Корсаков стал вести более оседлую жизнь, чем в молодости, но все-таки регулярные поездки в Петербурги объезды обширного края, включая отдаленные Амурскую и Приморскую области, были неизбежны. За время генерал-губернаторства он несколько раз отрывался от управления, находясь в отпусках и уезжая на Амур. Обычный же день главы Восточной Сибири был полностью наполнен работой, об этом Михаил Семенович пишет родным: «Утром как встанешь, так до обеда в 4 часа и даже до вечернего чая с рук на руки меня передают, так что совсем ослабеешь от множества разных лиц, с которыми все говоришь большею частью о делах».

Своеобразной «отдушиной» для Корсакова стало входившее в круг его обязанностей покровительство Девичьему институту и его воспитанницам. В Чите подобное покровительство он оказывал детскому приюту, причем не только формальное – так, в отсутствие губернатора по его распоряжению детям на Пасху были розданы подарки. К таким обязанностям Михаил Семенович относился с большим вниманием и выполнял их с удовольствием, что нашло отражение и в его письмах.

Девичий институт Восточной Сибири занимал особое место в жизни Иркутска. Созданный в 1845 году по инициативе генерал-губернатора В. Я. Руперта, он отличался от столичных и многих провинциальных женских институтов тем, что, вместе с дочерями дворян, чиновников и офицеров, в нем жили и учились дочери купцов, а также некоторых декабристов и даже бурятских тайшей (вождей). Попечителем института считался и реально являлся генерал-губернатор. Это означало не только регулярные визиты в учебное заведение и контакты с начальницей, но и организация таких традиционных мероприятий, как «катанье Института», в котором Корсаков впервые принял участие на Масленице 1852 года. Своими впечатлениями он поделился с родителями в письме:«18 экипажей (со всего города собрали), весь почти штаб Николая Николаевича верхом, музыка впереди в трех больших санях, потом полицмейстер в санях, да, позабыл, шествие открывал дежурный адъютант с двумя казаками сзади. После полицмейстера весь поезд, жандармы и казаки по бокам, народу пешком и в санях множество, и мы тут же верхами в сюртуках и касках с белыми султанами. Кажется, институтки были в восторге».

Заменяя генерал-губернатора Н. Н. Муравьева-Амурского на его посту в 1860 году, Михаил Семенович временно возглавлял совет Девичьего института. В пасхальные дни он писал матери о своем одиночестве и тоскливом настроении, но при этом заметил: «Я успел съездить к своим временным деточками с ними разговелся, с начальницей Института госпожой Быковой мы большие друзья».

Позже, уже став «главным местным начальником», Корсаков неизменно был внимателен к учебному заведению и часто делал визиты директрисе института А. П. Быковой, с которой находил взаимопонимание по многим вопросам. Он вникал в разные вопросы института, например, обсуждал с начальницей план сада, устроенного «с горными рощами и излучистыми дорожками». Отголоски звучавших тогда споров слышны в письме Быковой, посылавшей ему этот план с замечанием: «Поэзия и практическая жизнь идут в нем рука об руку, даже и огород, который смущал вас при нашем совещании, и тот нашел себе уютненькое местечко, откуда, не нарушая общей гармонии сада, он будет приносить свою дозу пользы заведению». 

Генерал-губернатор даже приглашал воспитанниц и классных дам на свою дачу, которая была для него местом отдыха и приемаличных гостей. Сестра начальницы Иркутского института В. П. Быкова не раз отмечала в дневнике, что институтки и воспитательницы веселились на «Звездочке» или «Добрый Михаил Семенович тешит наших воспитанниц, выпущенных 30 июня. ...Там весело, там пляшут, павильон на заимке освещен».

Постройка дачи на берегу Ангары была попыткой сделать некое подобие далекого любимого Тарусова. Выросши в имении и часто бывая там и в молодости, Корсаков снежностью вспоминал Тарусово как райский уголок, где прошло его детство. Любовь к природе и воспоминания о родительском доме выразились в стремлении Михаила Семеновича и в Сибири создать такое уютное место, где можно было обустроить палисадники, выращивать цветы, занимаясь полезным трудом, к которому с малых лет была расположена душа.

Семью Корсакову в первые годы сибирской службы заменяли супруги Муравьевы. Отъезд Николая Николаевича в 1861 году он переживал очень тяжело. Именно тогда в его письмах особенно остро стала звучать тема одиночества. «И приеду я в Иркутск опять один-одинешенек, останусь в этом огромном для холостого человека доме, так мало в будущем поэзии, что и думать не хочется», –писал он матери.

В последующих письмах того же 1861 года слышится гораздо больше оптимизма: «Последнее время в Иркутске отдохновением мне служила строящаяся дача на берегу реки Ангары, которая была названа Звездочкой в память удавшихся звездочек во время фейерверка, бывшего у меня там в начале июня при обновлении террасы уже готовой и на которой тогда танцовали». С тех пор упоминания о даче в письмах стали регулярными: «На «Звездочке» ни печки, ни камина, а два дня идет дождь. Делаю камин. Езжу каждый день на несколько часов»; «Дачу отстроил наполовину – без отделки. Езжу иногда порубать и потесать»; «Живу на «Звездочке», чудо как мила», а в 1865 году родным был даже послан «альбом с видами моей «Звездочки».

Характеризуя личность М. С. Корсакова, нужно отметить, что он был достаточно равнодушен к материальным благам: даже занимая такую высокую и хорошо оплачиваемую должность, Михаил Семенович не был склонен к накопительству. Его родители принадлежали к среднему поместному дворянству и имели неплохие имения и в Центральной России, и в Белоруссии, но и детей у них было – девять человек. После смерти отца всеми хозяйственными делами занимался второй по старшинству сын – Сергей, а судя по письмам к нему Михаила из Тарусова (во время отпуска) с подробными отчетами по хозяйству, Сергей управлял фамильным имуществом еще при жизни главы семейства. Тем не менее, несмотря на дружеские отношения между членами семьи, после смерти отца раздел имений Корсаковых проходил с некоторыми осложнениями: споры доходили до того, что приходилось прибегать к третейским судьям. В переписке братья винили в этом мужей сестер (за исключением П. А. Бакунина), причем позиция Михаила Семеновича сводилась к тому, что ради спокойствия сестер следует пожертвовать материальными интересами.

Заняв должность губернатора Забайкальской области и наказного атамана, он стал получать значительные суммы. Кроме того, в 1858 году за участие в присоединении Амура ему был пожалован пожизненный пенсион 2000 рублей в год. Но даже на должности генерал-губернатора Восточной Сибири Корсаков не имел свободных средств и объяснял это так: «Экономии мне из моего, хотя и хорошего содержания, при здешней дороговизне и необходимых для генерал-губернатора расходах, делать решительно невозможно, пенсию же свою не трогаю, впрочем, живу очень скромно». Амурская пенсия тратилась не на собственные нужды. В 1861 году на эти деньги была выстроена богадельня для бывших дворовых в Тарусове, позже из них оказывалась помощь родственнице Софье Степановне Лавровой (после смерти ее родителей), которая изучала медицину в Цюрихском университете.

Решив в начале своего генерал-губернаторства, что вести дом на столь же широкую ногу, как при Муравьеве, он не может и не будет, Михаил Семенович все же вынужден был идти на представительские траты. То заказывался «у Гарднеровых на фабрике полный сервиз столовый и чайный», то нанимались новые слуги. Но все же в генерал-губернаторском доме хозяйство было уже налажено, и Корсаков принял его в полном порядке. А несколькими годами раньше в Чите ему пришлось начинать с нуля: приехал в «совершенно пустой дом, бывший атаман свое домашнее заведение распродал по рукам», купить ничего нельзя было – все заказывалось из Москвы или, в лучшем случае, из Иркутска. Пришлось нанять экономку, чтобы смотрела «за столовым бельем, провизией и всем хозяйством, и огородами». Были свои коровы и куры, лошади – тройка упряжных и верховая. Прислуживали вывезенные из Тарусова дворовые, нанимались еще слуги.

Построенный в 1856 году атаманский дом в Чите, в котором Корсаков прожило коло трех лет, был просторен, хотя и не очень удобен («некоторые комнаты холодны, потому что печи неудобно устроены»). Он строился в расчете на семейного человека, сам Михаил Семенович не думал долго жить в нем, поэтому там были предусмотрены помещения для губернаторши и детские. В этом просторном доме кроме него жили: два адъютанта – Муравьев и Ротчев, чиновник особых поручений Рагозин, офицеры для поручений Тимрот, Поливанов и Головин, инженер путей сообщения Шишков.

Около атаманского дома был разбит сад, но уже в 1862 году Корсаков с большим огорчением писал, что этот сад «совершенно уничтожен» новым забайкальским губернатором Жуковским, и «даже то место, где была аллея, выпахано и посеян овес для зелени, видно у всякого барина своя фантазия».

Поселившись в Иркутске в генерал-губернаторском доме, Михаил Семенович многое оставил в нем так, как было при Муравьеве, даже оранжерею с редкостными цветами и ананасами. Но, в отличие от предшественника, Корсаков был холостяком, и в доме до 1869 года, когда он наконец женился, не было хозяйки – ее заменяли чиновники особых поручений.

О необходимости жениться ему много и настойчиво писали и говорили родные, друзья, Н. Н. Муравьев и даже великая княгиня Елена Павловна. Планы строились самые разные. В Иркутске Михаил Семенович считался самым завидным женихом – об этом открыто писала ему одна из поклонниц, Т. Ф. Чайковская. В воспоминаниях Б. А. Милютина, опубликованных в 1888 году, содержится описание внешности М. С. Корсакова в бытность его молодым офицером: «Очень молодой человек, блондин, розовый, с прекрасными голубыми глазами». Близкий родственник генерал-губернатора и блестящий офицер пользовался успехом у дам. Тем более, что он, как и все молодые офицеры муравьевского окружения, должен был обязательно присутствовать на балах и, по воспоминаниям одного из современников,«танцовать до упаду», создавая непринужденную светскую атмосферу для налаживания нужных генерал-губернатору неформальных связей. Но сам Михаил Семенович не был любителем светских развлечений.

В его жизни была долгая и безответная любовь к дочери декабриста С. Г. Волконского Елене Сергеевне – Неллиньке (как ее называли родные), с которой Корсаков познакомился в Иркутске сразу по приезде в Сибирь. Друзья в письмах подшучивали над ним, упоминая о красоте и блистательных успехах на балах рано выданной замуж Нелли. После смерти ее первого мужа Д. В. Молчанова Михаил Семенович делал молодой вдове предложение, но получил отказ. Она вышла за другого. Долго после этого он не хотел даже думать о женитьбе, объясняя это тем, что «слишком глубоки были последствия неудачной моей привязанности». Новая надежда появилась после кончины второго мужа Елены Сергеевны – Н. А. Кочубея, но сватовство вновь оказалось неудачным. Наиболее подробно перипетии этого долгого и неудачного романа описаны в письмах А. В. Поджио к М. С. Корсакову.

Предложение руки и сердца Михаил Семенович сделал Александре Корнильевне, вдове иркутского полицмейстера полковника Николая Ивановича Вакульского, с которой был знаком уже несколько лет. По воспоминаниям современников, она еще при жизни мужа имела влияние на Корсакова, оказывая ему поддержку во многих делах.

Сообщая матери о своем решении жениться, Михаил Семенович писал: «Отброшены все предположения о состоянии, красивом лице и положении в обществе. Я хочу найти и, кажется, нашел такого именно человека, который любит меня для меня». В 1869 году он вступил в брак с Александрой Вакульской, урожденной Поповой (1837–1903). Ни состояния, ни положения в обществе у вдовы иркутского полицмейстера не имелось. Детей в браке тоже не было. Трудно судить о том, насколько счастливым был их союз, – он длился всего два года, но до конца дней М. С. Корсакова Александра Корнильевна была с ним.

Продолжение следует.

И.Г. Шекера