Имя на карте, судьба в истории

Михаил Семенович, безусловно, был значимой фигурой в управлении Восточной Сибирью после присоединения Приамурья и достойным преемником Н. Н. Муравьева-Амурского в активном развитии региона. Однако постоянное сравнение со знаменитым предшественником часто было не в пользу Корсакова. Оценки его деятельности среди современников были противоречивыми: с одной стороны, Михаила Семеновича превозносили как талантливого администратора и продолжателя дела своего наставника, а с другой – критиковали за отдельные управленческие решения. Некоторые современники считали, что незнание основ управленческой деятельности приводило к спорным решениям, граничащим с «произволом» или бесконечной бумажной волокитой, но такие качества Корсакова, как энергичность и добросердечие, отмечали даже его недоброжелатели. При этом необходимо принимать во внимание, что разнообразие оценок деятельности генерал-губернатора отражает, прежде всего, масштаб личности его предшественника Николая Николаевича Муравьева-Амурского, а также всю сложность задач, стоявших перед молодым генерал-губернатором Восточной Сибири в первые годы «эпохи великих реформ». 

Источники содержат довольно мало сведений о характере М. С. Корсакова, но многие мемуаристы отмечали его мягкость и  ровное обращение с людьми, особенно в сравнении с вспыльчивым Муравьевым. Сам Михаил Семенович писал родным о том, что Николай Николаевич на «17 лет старше меня, а характером далеко пылче и слишком все к сердцу принимает, забывая о том, что этим себя только раздражает, а делу никакой пользы не принесет». 

Муравьев же, характеризуя Корсакова, писал М. С. Волконскому, что он «менее меня и увлекается, и меньше горячится; это так и нужно, и если некоторое увлечение было полезно в мои 13 лет, то теперь требуется именно ровность и даже некоторая холодность в характере генерал-губернатора».

Видный иркутский историк, литератор, мемуарист, общественный деятель и публицист Всеволод Иванович Вагин в своем дневнике дал такую характеристику  М. С. Корсакову: «Это был человек ровный, спокойный, неторопливый, но и не ленивый. Он знал, что нельзя одним ударом меча разрубить гордиев узел вековых злоупотреблений, и старался распутать этот узел постепенно и не без успеха; по крайней мере, при нем не замечалось таких крупных злоупотреблений, какие были при Руперте и даже при Муравьеве. Но после такого блестящего метеора; как граф Амурский, Корсаков был бледен.… Но нужно отдать справедливость Корсакову: при нем легко двигалось и свободно жилось, после него этого уже не было».

Сохранилось сравнительно немного свидетельств о характере Михаила Семеновича в мемуарах и письмах других людей, но его собственные письма родным сохранились практически за всю сознательную жизнь (с начала 1840 до 1870 годов) и теперь являются уникальным источником для изучения внутреннего мира Корсакова. Именно личные письма позволяют проследить эволюцию его представлений о себе и о мире, о своем месте в нем и о смысле службы.

Впервые направляясь в Сибирь в должности офицера для особых поручений, Михаил Семенович удивлялся тому, что в нем видели причастного к власти. После того как в Канске к нему явился городничий, в дневнике появилась запись: «Я сконфузился и никак не мог понять, что ко мне, ничтожному маленькому человеку, является городничий». Со временем власть над людьми, осознание значения, если не себя самого, то своей должности, сказались и на его самооценке. Об этом свидетельствуют собственные высказывания Корсакова в письмах разных лет. 

Михаил Семенович поддерживал гуманное обращение с подчиненными, но этот гуманизм имел ограниченные рамки и отступал, когда надо было проявить требовательность. Когда-то российский экономист и общественный деятель Евгений Иванович Рагозин (публицист и редактор газеты «Неделя», член тайного революционного общества «Земля и воля», писал Корсакову: «Желаю вам, чтобы демон власти не овладел вами, мне кажется, вы начинали поддаваться ему. Удержаться трудно, для спасения нужно идти против себя». Вероятно, избежать вполне этой опасности не удалось. Но все же, даже став генерал-губернатором, Михаил Семенович тяготился своим официальным положением и писал родным: «Много вообще мне забот и тяжких дум, и очень ошибаются те, кто думает, что жизнь моя при такой карьере усеяна цветами. Я еще не так испорчен, чтобы почести и власть могли заменить для меня все на свете». 

В окружении Корсакова, как и при Муравьеве, было принято не бояться либеральных разговоров и настроений. До чего они доходили, можно судить по более поздним письмам к нему Е. И. Рагозина, служившего в то время в Чите чиновником особых поручений. Он откровенно делился с молодым генерал-губернатором своими мыслями о положении в стране в 1861 году: «Странное время у нас в России! Часть общества желает освобождения, другая часть стремится помешать ему и в то же время сама хочет себе прав и даже привилегий. Все бродит, чего-то ищут и не знают, где разрешение всех вопросов, не знают, что последнее слово может сказать народ и только народ». 

В первые годы генерал-губернаторства отношения Корсакова с местным обществом осложнялись унаследованным от Муравьева конфликтом с либерально-оппозиционными кругами. Начало ему положил протест в связи с нашумевшей Иркутской дуэлью между чиновником Ф. А. Беклемишевым и Н. С. Неклюдовым, который  14 апреля 1859 года был смертельно ранен и, не получив медицинскую помощь, умер. Похороны Неклюдова 18 апреля превратились в политическую демонстрацию как протест против деспотических порядков управления. Про иркутскую дуэль чиновников узнали не только во всей России, о ней писали в журнале «Колокол», который в Лондоне издавал один из лидеров революционных демократов А. И. Герцен. В редакцию приходили десятки писем, где критиковалась роль Н.Н. Муравьева- Амурского. Узнав о том, что дуэль и смерть Неклюдова вызвала серьезный общественный резонанс в России, генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев приказал произвести следствие по всей строгости закона. Следователь, не желая с ним ссориться, встал на сторону чиновника канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири Беклемишева. Первоначально Иркутско-Верхоленский окружной суд вынес подсудимым суровые наказания: Беклемишев и его секундант, чиновник Главного управления Ф. А. Анненков были приговорены к 20 годам каторги. Однако под давлением Н. Н. Муравьева губернский суд не утвердил приговор, наказания участникам дуэли были сильно уменьшены, а действия членов Окружного суда было предписано «подвергнуть рассмотрению в Совете Главного управления Восточной Сибири и предать суду за строгое решение и мнение». Родные Неклюдова обращались с жалобами непосредственно к императору и императрице с просьбой тщательно пересмотреть дело, и Правительство вынуждено было в июне 1861 года следствие над судьями прекратить. 

Как вспоминал Всеволод Вагин, «это было время критического отношения к администрации. Всякая мера, всякий поступок ее подвергались серьезному и строгому обсуждению. Особенно чутко относилось общество ко всему, что казалось попыткой нарушить его права и вторгнуться в область его деятельности». 

Объясняя матери положение, в котором оказался, Михаил Семенович писал в январе 1860 года: «Мне приходится по возможности подтянуть, а это, хотя и с моим характером (как говорят, деспотическим), нелегко. Здесь много всяких дрязг и сплетен, которые надо заставить замолкнуть».

Принимать репрессивные меры в отношении лидеров оппозиции пришлось именно Корсакову: выслал Петрашевского в Енисейскую губернию, пытался выслать Львова и Завалишина из Восточной Сибири. «Хорошо бы было скорее всем им подальше дорогу сделать от Иркутска, – писал он Муравьеву, – хотя бы полным для них прощением». 

Весь 1860 год Корсаков провел «в осадном положении», чувствуя, что «каждый прием должен быть готовым к какой-нибудь энергической мере». По утверждению «корреспондентов»  Д. И. Завалишина, одной из мер Михаила Семеновича было запрещение чиновникам посещать частную библиотеку М. П. Шестунова, с пояснением: «это сборище разбойников, которых надобно повесить».

Политика генерал-губернатора Восточной Сибири в отношении местного общества и его печатных органов вполне соответствовала эпохе реформ с характерными для нее колебаниями и стремлением допускать и использовать гласность в интересах власти. Корсаков, в отличие от Муравьева, не был сторонником свободы печати, о чем писал ему сам Николай Николаевич: «Я люблю гласность, в этом мнения наши с тобой всегда не схожи». Тем не менее Михаил Семенович прекрасно понимал возможности печатного слова.

Так, при вмешательстве восточносибирской администрации в редакции «Иркутские губернские ведомости» с 1860 года сменился состав на более «благонадежный». Газета теперь использовалась главным образом для полемики с Завалишиным, ни малейших обличений деятельности восточносибирской администрации больше не допускалось. По прямому поручению Корсакова здесь отныне  печатались статьи, выражавшие точку зрения местной администрации. Почти все прежние сотрудники «Иркутских губернских ведомостей» перешли в редакцию частной газеты «Амур». Издательство подвергалось гонениям, пока и в «Амуре» не начали печатать статьи, направленные против Завалишина, например, статья В. Д. Карпова (1860 год, № 24), в которой, по словам Завалишина, собраны были против него «всевозможные ложь  и клевета». Подобные меры, по мнению генерал-губернатора, «несколько освежили публику иркутскую», но, как он писал, оставалось «много еще мелкой грязи, с которой Н. Н. Муравьев-Амурский никогда не возился, а представлял председательствующему (в Совете Главного управления) и которую надо очистить». Но гонения на гласность и преследования пытавшейся встать в какую-либо оппозицию печати совсем не означали общего курса на отказ от использования печатного слова.  Корсаков поддержал ходатайство забайкальского губернатора Жуковского о разрешении  П. Г. Савенко издавать «Забайкальский листок», находя издание «весьма полезным...», и вполне благожелательно отнесся к предложению Н. С. Щукина приступить к изданию литературно-критического журнала «Сибиряк». Поддерживал Михаил Семенович и издательские инициативы Милютина, сожалея лишь о его непрактичности в финансовом отношении.

Преследуя тех, кого считал виновным, Корсаков мог быть суров, но старался не допускать излишней жестокости. Например, по утверждению того же Завалишина, Корсаков прислал со своим адъютантом словесное приказание временному губернатору арестовать его за «возмущение идущих на Амур вольных переселенцев». Власти действительно считали пребывание «Читинского адмирала» Завалишина в Забайкалье опасным. Получивший, как и все декабристы, разрешение покинуть Сибирь в 1856 году, он остался в Чите и в течение многих лет продолжал писать довольно едкие по содержанию статьи, разоблачающие «злоупотребления» местной администрации. По представлению генерал-губернатора Н. Н. Муравьева в 1863 году Завалишин был принудительно выслан императором  в Казань. Вопреки своим утверждениям,  он не только не был арестован, но его высылка из Сибири в Европейскую Россию (уникальный случай в истории) осуществлялась за казенный счет и в сопровождении приставленного для услуг казака, после чего «возмутитель спокойствия» обосновался в Москве.

Постепенно, благодаря принятым мерам, ситуация становилась менее острой и отношения М. С. Корсакова с большей частью местной общественности налаживались. Личное общение для чиновника высокого ранга было абсолютно необходимо: умение общаться, приветливость всегда ценились в обществе, в том числе и иркутском. В этом смысле Михаилу Семеновичу было далеко до Муравьева-Амурского, но он и в этом отношении старался следовать примеру почитаемого и любимого начальника. 

Будучи генерал-губернатором, М. С. Корсаков должен был регулярно вести личные приемы просителей и так называемые общие приемы, на которых присутствовали почти все сколько-нибудь значительные чиновники и офицеры, а также влиятельные купцы, главы медицинских и учебных заведений и другие представители иркутского общества. В первые годы он не очень справлялся с этими обыденными делами, но через несколько лет появился опыт, и усилия принесли результат. М. И. Венюков, при общей критической оценке Михаила Семеновича как администратора и государственного деятеля, отмечал: «Его многие любили, как «доброго малого», пожалуй, хорошего товарища и обходительного начальника». Благожелательно относящийся к нему П. А. Кропоткин в 1862 году выразил свое впечатление, сложившееся от общего приема у Корсакова, такими словами: «…порядочный человек, без чопорности, надутости большинства губернаторов», и даже не очень высоко ставивший молодого генерал-губернатора купец П. И. Пахолков, тем не менее признавал, что он: «человек добрый и благонамеренный, многих особенных реформ в свое генерал-губернаторство не произвел, но текущие дела вел честно и исправно, и в общем смысле оставил по себе память доброго и честного начальника. Михаил Семенович был на приемах человеком мягким, но не красноречивым».

Круг общения М. С. Корсакова характеризовался в дневнике и письмах родным. В первые же дни после приезда в Иркутск родителям был сообщен список «товарищей», в который входили исключительно сослуживцы равного или близкого статуса, которые в дальнейшем стали подчиненными. В последующие годы Корсаков уже не писал подробно о своих иркутских знакомых и друзьях, однако сведения о круге его непосредственного общения содержатся в мемуарах и письмах к нему других людей.

Михаилу Семеновичу по долгу службы приходилось общаться с представителями разных слоев городского общества: священниками, врачами, учителями, политическими ссыльными, дамами – родственницами сослуживцев, подчиненных и других знакомых, руководительницами и преподавательницами Девичьего института Восточной Сибири и других учебных заведений. Позже он часто встречался и переписывался с некоторыми видными представителями купеческого сословия. Хорошую возможность общаться лично с представителями просвещенных слоев иркутского общества, с разночинной интеллигенцией давали генерал-губернатору и собрания Сибирского отдела Императорского русского географического общества. Корсаков относился с большим вниманием к этому обществу и «всегда присутствовал на общих собраниях», если находился в это время в Иркутске.

«Объединить разрозненное общество» – такая важная неформальная задача стояла перед губернаторами и генерал-губернаторами. Основными сферами, в которых происходило сближение с обществом, были совместное проведение досуга, деловые беседы и обсуждение. Некоторые описания развлечений, вполне обычных для провинции вообще и Иркутска в частности, позволяют зримо представить процесс сближения чиновников администрации и части местного общества: «7 февраля была в собрании лотерея-аллегри в пользу иркутского приюта. Было очень весело и оживленно, тем более, что вместе с аллегри был и маскерад».

Однако роль начальника, за каждым шагом которого следят, каждое слово обсуждают, очень удручала Михаила Семеновича, несмотря на то, что он понимал, – подобное положение неизбежно. И губернаторская, и генерал-губернаторская должности предполагали участие в светской жизни: «соблюдение приличий требует то на бале быть, то на обеде», – писал он матери. Однако, вопреки жалобам по поводу «светской суеты», устройство благотворительных базаров и лотерей, посещения Читинского детского приюта и Девичьего института в Иркутске доставляли ему явное удовольствие. К числу обязательных ритуалов относилось и посещение богослужений, особенно в торжественные дни. В соответствии с традициями, во время больших церковных праздников происходил «общий прием» и визиты «всему городскому обществу».

Обязательными для столь высокопоставленного администратора были постоянные и, по возможности, прочные контакты с руководителями центральных ведомств и лицами императорской фамилии. На этом направлении Корсаков был не слишком успешен.

Важное место среди знакомых занимали главы расположенных на территории генерал-губернаторства епархий, регулярные встречи с ними были обязательны по статусу. Иркутские архиепископы Парфений (Попов) и Вениамин (Благонравов) встречались и переписывались с Корсаковым. Последний, критически настроенный по отношению к местной администрации, одобрительно отзывался об этом генерал-губернаторе, его помощи Посольскому монастырю и Забайкальской духовной миссии. Но совершенно особые отношения связывали Корсакова со св. Иннокентием (Вениаминовым). Будучи знаком с ним с молодых лет (с 1851 года), даже в должности генерал-губернатора он по-прежнему поддерживал связь с архиепископом и признавал не только его высокий духовный авторитет, но и практическую административную опытность.

Помимо личного общения, Михаил Семенович вел активную переписку с многочисленными знакомыми по Восточной Сибири: большинство корреспондентов составляли жители Иркутска, в том числе сослуживцы и подчиненные. Как правило, они писали письма полуофициальные, для которых характерно сочетание доверительности частной переписки с богатством информации делового характера. Сослуживцы и подчиненные писали ему и из Петербурга, куда были направлены в командировки. Губернаторы в письмах дополняли и корректировали отчеты, советовались, откровенно характеризовали положение в губернии или области, сообщали сведения о событиях культурной и общественной жизни, поведении других подчиненных. Информативны и полезны для М. С. Корсакова были письма губернатора Амурской области Н. В. Буссе об настроениях казаков: «несправедливо не принимать во внимание родство, при несвободном выселении казаков с места родины их. Этим еще более дают этому переселению вид насилия. Казаки очень жалуются на это».

Доверительные и дружеские отношения связывали Корсакова с губернатором Амурской области Н. В. Буссе (некогда сослуживцем по Семеновскому полку), горным ревизором В. В. Клейменовым, минусинским окружным начальником и родственником В. Н. Клингенбергом, новым начальником казачьего отделения, а затем начальником штаба Б. К. Кукелем, офицером для особых поручений, впоследствии интендантом военного округа  Н. Г. Шульманом. Многочисленные родственные связи с семьями декабристов (и здесь не обошлось без влияния Муравьева) обусловили частые и регулярные встречи Корсакова с ними, доставку им писем и посылок от родных. В один из первых дней после приезда в Иркутск Михаил Семенович посетил семейство Трубецких. С начала 1850-х годов он был знаком со всеми членами иркутской колонии и особенно сблизился с семьей Волконских. Сын декабриста Михаил Сергеевич Волконский, который после окончания с золотой медалью Иркутской гимназии сразу был принят Н. Н. Муравьевым на службу чиновником по особым поручениям генерал-губернатора Восточной Сибири, был не только сослуживцем, но и личным другом Михаила Семеновича.

Родившийся в сибирской ссылке (в Петровском заводе) М. С. Волконский после восстановления прав в 1856 году и возвращения княжеского титула сделал успешную карьеру в Санкт-Петербурге, став сенатором (с 1885 года) и членом Государственного совета (с 1896 года), а его жена Елизавета Григорьевна известна своими литературными трудами и общественной деятельностью.

Но, став генерал губернатором, Михаил Семенович уже не был столь близок с политическими ссыльными, особенно после бегства М. А. Бакунина осенью 1861 года и восстания поляков в 1866 году на Кругобайкальском тракте.

Продолжение следует

(орфография и пунктуация  в цитатах сохранена)

И. Г. ШЕКЕРА